Алексей Ефимов. Писатель, Поэт, Личность.


Главная

Проза

Поэзия

Ссылки

Блог

 

БЕЗДНА

 

Мнение автора по разным вопросам, включая религию, может отличаться от мнения читателя. Если читатель опасается, что автор заденет его чувства, и хочет избежать этого, рекомендуется воздержаться от чтения.

 

 

Часть вторая

 

Глава 5

 

В конце сентября он решил показать свой неоконченный труд своему первому читателю.

Лене Стрельцовой.

Надо сказать, у него были сложные отношения со своим творчеством.

С одной стороны, ему нравилось быть писателем. Порой он не мог остановиться до глубокой ночи, корпел, правил, и за последние месяцы его книга существенно продвинулась вперед. Стихи были детской забавой, к ним он никогда не относился серьезно (во всяком случае, так ему нынче казалось), а роман – это по-взрослому. Он Создатель. Он Бог. Конечно, трудно быть Богом, но и приятно. Чувствуя ответственность за созданный мир, ты не хочешь его гибели. Стоит схалтурить, расслабиться, и получается не реальность, а ее искусственное подобие. Понравилось бы тебе говорить на языке примитивного чтива или делать что-то надуманное и неестественное?

 С другой стороны, он не был уверен в качестве результата и, признаться честно, стеснялся своего хобби. Он никому не рассказывал о нем, словно это было нечто постыдное, и долго раздумывал, стоит ли показывать кому-то рукопись, тем более не оконченную. Иной раз он был почти готов сделать последний шаг, но что-то его останавливало.

Наконец он решился.

Это будет сегодня. Сегодня он покажет рукопись Лене.

Почему ей? Потому что он пока не готов поделиться с Олей этим секретом. Возможно, она не поймет его и посчитает его занятие чудачеством и графоманией. Конечно, она не скажет это вслух, чтобы его не обидеть, но подумает. А Лена поймет, Лена другая. Она с интересом прочтет и поделится с ним своим мнением, которому он доверяет. Он готов к критике. Если что-то не так, она что-нибудь посоветует.

Сегодня он сделает шаг в бездну, чтобы сразиться там с одним из своих многочисленных демонов.

...

Первую попытку он сделал на перемене между вторым и третьим уроком.

Сминая влажными пальцами потрепанную темно-синюю тетрадь, он разговаривал с Леной, все собирался с духом, но – не собрался. Прозвенел звонок на урок.

Вторую попытку он сделал после уроков, когда они шли по скверу.

Он открыл портфель на ходу и вынул тетрадь.

Усилием воли отрезав себе путь к отступлению, он протянул ее Лене:

– Посмотри, пожалуйста, на досуге. Мне было бы интересно услышать твое мнение.

Несколько дней назад они перешли на ты. Это было событие, которого они оба так долго ждали.

После секундной заминки взяв тетрадь, она открыла ее и пробежалась взглядом по первой странице:

– Что это?

– Проба пера.

Его уши пылали огнем.

– Классно! «Бремя гения». О чем это?

– О многом. – От волнения он говорил с хрипотцой.

– Я вся в предвкушении. Не представляешь! – Она обрадовалась как-то по-детски искренне и смотрела на него с восхищением. – Я не буду тебя допрашивать, давай прочитаю, осмыслю и поделюсь впечатлениями. Ладно?

– Да.

Она положила тетрадь в сумку.

– Смотрела вчера «Человек дождя»?

Анализируя свое теперешнее состояние, он чувствовал, что ему стало легче. Словно гора с плеч.

– Вчера нет. А так конечно. Много раз.

– Классный фильм.

– Да.

– Я когда смотрел, подумал о том, что, может быть, такие люди счастливее нас. Они живут в своей реальности и не видят того безобразия, что творится вокруг.

– У них свои страхи. Я бы им не завидовала.

– Разум – это в каком-то смысле зло, не находишь?

– Думаешь, быть растением или животным лучше, чем человеком?

– Иногда мне так кажется. Но я знаю, что такие понятия, как «хуже» или «лучше» – это продукт нашего разума. Важен только закон выживания. Только он один определяет, что хорошо, а что плохо. Хорошо все то, что решила природа. Если бы я не родился, я бы не знал, что я могу быть, а если родился, то я не могу быть чем-то или кем-то другим. Так что нет ни малейшего смысла тратить время на оплакивание своей доли.

Елена улыбнулась:

– Я рада, что я человек. Мне нравится, что у меня есть выбор, которого нет у животных. Но одновременно есть ответственность за него.

– Я думаю, это иллюзия.

– Что?

– Выбор. Мы ничего не выбираем. Поэтому нет и ответственности. Есть иллюзия наличия субъекта, который... как бы это сказать... отделен от своего решения, от своего действия. Словно он принимает решение. Словно он действует. А на самом деле это единое целое: он и его решение, он и его действие, и нельзя отделить одно от другого. Нет исходной точки приложения силы. Всегда есть только один путь. Это не моя мысль. Это сказал Ницше, а до него – Шопенгауэр. В этом вопросе они сходились во взглядах, а отличие от некоторых других.

– Дай-ка угадаю: Ницше твой любимый философ?

– Он мне ближе. Если без крайностей.

– Ты правда считаешь, что все заранее запрограммировано?

– Я думаю, человеческая воля – это всего лишь слово. В каждом конкретном случае нашу реакцию можно было бы просчитать, если бы мы могли учитывать в наших моделях огромное количество факторов и были бы на ты с ДНК. В умных книжках написано, что человек, в отличие от животного, якобы способен обдуманно реагировать на тот или иной раздражитель, у него есть временной интервал для принятия решения. Не обязательно, мол, реагировать мгновенно, если только речь не идет об инстинкте. К примеру, есть возможность сдержаться и не вспылить. Но, по-моему, это иллюзия, что мы направляем нашу реакцию усилием воли. То есть вытаскиваем себя за волосы как барон Мюнхгаузен. То же самое относится к выбору. Может, нам только кажется, что мы выбираем, а на самом деле мы уже выбрали?

– В таком случае наша жизнь как бы не зависит от нас.

– Тебя это расстраивает или пугает?

– Немного не по себе, знаешь ли.

– Это нормально. Если ты не способен получить Нобелевскую премию – не получишь. Если не можешь быть революционером или философом – не будешь. Так называемая воля здесь не при чем. Равно как и судьба как нечто внешнее, как воля Бога, если хочешь. В общеупотребительном смысле этого слова это фикция. Судьба – это не внешняя сила, а внутренняя. То, на что ты способен, ты как воля. Это твоя самость, как сказал бы Юнг. Ты не сделаешь больше, чем можешь. И меньше – тоже.

– Я тоже не верю в судьбу. Но как относиться к случайностям, к стечениям обстоятельств, от которых столько зависит?

– Возможно, они не меняют общего курса и ты оказываешься там же, куда пришел бы другими путями. Просто ты не знаешь об этом и тебе кажется, что какие-то события в твоей жизни сильно на нее повлияли. Главное – это твоя воля, то есть ты сам. Ты будешь там, где должен быть. Где можешь быть.

– Из головы вылезают опилки, – улыбнулась Елена. – Во что же ты веришь?

– В человека. В природу. Каждый человек – это целый мир. Когда он рождается, то мир рождается для него и внутри него, а когда умирает – мир исчезает. Он проживает свое мгновение, свою жизнь, и кроме нее у него ничего нет. Наша жизнь единственно реальна для нас, и она часть природы, явление ее воли. Когда мы умрем – а все мы умрем – останется то, что было до нас и будет после. Мы об этом уже не узнаем, но это неважно. Мы выполним свое предназначение согласно воле природы и исчезнем как индивиды, но жизнь продолжится, взяв от нас и от миллиардов других. В этом ее цель. Поэтому надо верить в человека и в то, частью чего он является. Во всяком случае, это лучшее, что приходит мне в голову.

– Иногда я жалею, что не верю в загробную жизнь. Не хочется просто так исчезать. Это страшно.

– Знаешь, почему страшно? Это в тебе говорит инстинкт. Может, когда ты состаришься, смерть не будет тебя пугать. Она вообще не страшная, если задуматься. Когда ты спишь и не видишь сны, тебя нет. И мира тоже нет. То же самое будет, когда ты умрешь. Раз – и все. Словно тебя выключили. Ты даже не почувствуешь этот миг. Поэтому нет смысла бояться смерти. Кто-то из древних сказал, что мы со смертью не встречаемся: когда есть мы, нет ее, а когда есть она, нет нас. Жить надо в этой жизни, причем с ясным пониманием того, что когда она кончится, тебя не будет. Нигде. И никогда. Если ты хочешь остаться, ты должен сделать что-то такое, что сохранит твой дух. Обзавестись потомством. Или написать книгу. – В этом месте он усмехнулся. – Можно успокаивать себя и тем, что ты часть природы и в твоей смерти нет ничего особенного: смерть и рождение – это ее рутина, где жизнь индивида, кем бы он ни был, малого стоит и где имеет значение род. Но это плохое лекарство от страха смерти. Мы индивидуалисты, мы хотим жить, мы не готовы смириться с тем, кто мы есть в планах природы.

– Кстати, не факт, что тот, кто верит в загробную жизнь, меньше боится смерти, –продолжил он. – Он знает, что на Страшном суде спросят с него за грешки по десяти пунктам и попадание в рай не гарантировано. Вот и трясется он всю жизнь и стыдится своей якобы греховной натуры. Он даже построит храм, чтобы задобрить Бога. Но когда придет час смерти, ему все равно будет не по себе. Так-то. А с чего начали, помнишь?

– С разума.

– Видишь, для чего мы его используем. Мы ищем ответы на вопросы, на которые нет однозначных ответов. И какой бы ответ мы ни нашли, мы не будем уверены в том, что он правильный. Если уверены, значит, просто не видим того, что не вписывается в нашу теорию. Мир слишком сложен. Даже агностицизм в этом смысле не исключение. Это та же теория. Отрицанием  не прикроешься. Тот, кто проповедует его как истину, противоречит себе.

– Получается, философия бессмысленна? Зачем тратить на нее время?

– А искусство? Нет, здесь не все так просто. Для чего-то природе нужно, чтобы были философы и художники. К сожалению, философии больше нет. Она заспиртована в банке и нет ничего свежего. Ее время ушло. Все уже сказано раньше и почти все оспорено. Нынче время безверия и апатии. Люди дезориентированы. Юнг выразил это очень точно и образно. Он сказал, цитирую, что ни религии, ни многочисленные философии не дают сегодня того мощного воодушевляющего идеала, который обеспечил бы нам безопасность перед лицом современного мира.

– По-моему, философия помогает разобраться в себе. Как психология.

– Я бы сказал – покопаться. С чем-чем, а с этим проблем нет. Но если мы честно стараемся и есть ощущение, что получается, это во многом иллюзия. В нашем сознании мы как бы раздваиваемся: на того, кто оценивает, и того, кого оценивают, и сравниваем себя с эталоном, с идеальным третьим я. С одной стороны, мы всегда будем видеть разницу между ним и собой, если только мы не больны, а с другой, это раздвоение не есть разделение. Я – это я. Это единое целое. Единое сознание и бессознательное. Единое мировоззрение. О какой объективной оценке можно здесь говорить? Это все равно, что взять линейку и с помощью нее проверить корректность делений на ней же. Как правило, все заканчивается тем, что мы находим оправдание тому, почему мы такие, какие мы есть, даже если знаем, что до идеала нам далеко.

– Если сильно постараться, можно увидеть свои недостатки и попробовать измениться. Я, например, стараюсь. Честно-честно! И понемногу меняюсь.

– Это незначительные и очень медленные изменения. Для серьезных и быстрых нужна какая-то встряска. Да и есть ли они – изменения? Помнишь, мы говорили о воле и о судьбе? По-моему, здесь то же самое. Мы не станем кем-то, кем не можем стать. А если совсем точно – мы не меняемся. Просто наружу выходит то, что было внутри. Мы варимся в собственном соку. Из своей кастрюли мы можем вытащить только то, что в ней уже есть.

– Не находишь, что эта теория удобна, чтобы оправдывать бездеятельность? Она расслабляет. Зачем к чему-то стремиться, стараться, если от тебя ничего не зависит и все равно все будет так, как будет? Нет стимула.

– Я бы мог сказать, что от нас зависит, сможем ли мы открыть себя. Но в таком случае мы снова вернемся к понятию воли. Поэтому если до конца придерживаться моей так называемой теории, то – да, от нас ничего не зависит в том смысле, что все уже есть в нас: наши желания, наши реакции, наше развитие. Улыбаешься? Правильно. Это просто теория. И я не фанатик.

– По-моему, все великие открытия и реформы – дело рук фанатиков. Так что быть фанатиком не так уж и плохо.

– Как насчет нацизма и социализма? По большому счету разница только в идеях, а фанатики все одинаковы. Их не мучают угрызения совести. Они уверены в своих целях и методах. Жертвы их не смущают. А я не фанатик своей теории. Может, через несколько лет я буду думать иначе. Десять лет назад я вообще верил в Бога.

– То есть ты изменился?

Он смотрела на него с хитрецой.

– Если смотреть извне и во временной перспективе, то как бы да, но на самом деле, как Сергей Иванович Грачев, я все тот же. Все это уже было или – могло быть. Кастрюля та же.

– Надо это обдумать.

– Над своей теорией тоже подумай.

– Над какой?

– У каждого есть теория.

– Я подумаю, ладно.

Она улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ.

Слава Богу, он это сделал. Сегодня особенный день, который он никогда не забудет.

Сегодня он победил страшного демона.

«Значит, я мог это сделать. Если бы не мог, то не сделал бы. Что я могу ЕЩЕ?»

Прошло два дня.

При каждой встрече она загадочно, со значением смотрела на него – словно открывая его для себя заново – но не заговаривала о книге, а он, замечая ее взгляды, ничего не спрашивал. Он боялся спрашивать, оправдывая себя тем, что будет лучше, если она сначала прочтет все от корки до корки и только после этого поделится с ним своим мнением. Он уверил себя в том, что так будет правильней.

Был вечер, и было утро – день третий.

Она вошла в его класс между уроками, с улыбкой протягивая ему тетрадь:

– Мне очень понравилось. Как насчет продолжения?

Он засмущался и покраснел.

– Я постараюсь.

– Не оставляй читателя на полпути. – Сделав паузу, она продолжила уже другим, более серьезным тоном: – Сережа, откуда это? Твои мысли, герои – все это?

– Я просто пишу, – сказал он, пожимая плечами. – Приходит мысль – я ее записываю, подбираю слова. Ничего особенного.

– По-твоему, писать книгу – ничего особенного? Я, например, не пишу. И я не знала никого до недавнего времени, кто бы писал.

– Ощущение, что занимаешься чем-то особенным, быстро проходит. Это становится частью жизни.

– А мне как простому обывателю очень интересно, как ты работаешь. Как придумываешь сюжет и героев.

Что ответить на этот вопрос? Он и сам толком не знает. К тому же трудно собраться, когда Лена так близко: он чувствует запах ее духов, и видит, как бьется на шее жилка, и не может найти слова.

– Хороший вопрос… – Он помолчал. – Я думаю, это из подсознания. Из внутреннего космоса. Начинаешь с одного, а заканчиваешь другим. Нет заранее спланированных дорог, есть направления. Это как у Пушкина, помнишь:

«… И даль свободного романа

Я сквозь магический кристалл

Еще не ясно различал»?

Он замолчал.

– Ты хорошо рассказываешь, – подбодрила она его.

– Одним словом, я не стремлюсь к продумыванию детального плана, я не апологет тургеневского метода. Это скучно. В жизни все не так, не по плану. Можно ожидать всего чего угодно. Что касается героев... Они у меня как мозаика: от одного взял одно, от другого – другое. Что-то усиливаю, что-то ослабляю, что-то дописываю, иногда даже не отдаю себе отчет в том, почему тот или иной вышел таким. Главное, чтобы он был реален. Когда я чувствую, что фальшивлю, то переписываю, и, бывает, не раз. Самое трудное – это диалоги. Диалог должен звучать как естественная живая речь, без искусственности. Я для себя выбрал такой подход: пишу, на недельку откладываю, а потом перечитываю и редактирую. Бывает, по свежему кажется, что нормально, а когда через неделю читаешь – мама родная.

Он смотрел ей в глаза.

Они такие близкие. Такие теплые.

Они улыбаются.

– Мне кажется, я кое-кого узнала, когда читала.

– Кого же?

– Галину Тимофеевну и Анну Эдуардовну. И тебя. Тебя там много..

– Тебе правда понравилось?

– Да. Ты сомневаешься?

– Иногда мне кажется, что это продукция сомнительного качества.

– Тебе кажется. Кстати, если не возражаешь, я буду твоим рецензентом. – Она не переставала улыбаться. – Конечно, есть места, где можно еще подумать, подправить, но это все мелочи. Главное, не останавливайся.

– Спасибо. Мне бы твою уверенность. Хотя возможно это и к лучшему. Я не готовлюсь к всемирной славе, я хочу быть ближе к земле.

– Иногда мы боимся мечтать, так как нам страшно: зачем мечты, если этого все равно не будет и будет только боль от несбывшегося? Лучше мы останемся там, где стоим, так нам спокойней, надежней.

– Точно. Если человек не хотел и не получил, и не хочет до сих пор, то проблемы нет. Все у него хорошо. Хуже, когда он вдруг начинает страстно хотеть чего-то такого, чего никогда не хотел, или боялся хотеть, или такого, что годами откладывал на потом, и не получает этого, и чувствует, как уходит время, – это ужасно. Кстати, что такое мечта?

– Это желание.

– Вот. Человек – одно сплошное желание. Их не может не быть, их не было только у Будды, когда он стал просветленным. Вопрос лишь в масштабе. Желания, они же мечты – источник счастья и причина страдания. Это как день и ночь, как добро и зло, которые не могут быть друг без друга, это бытие в его целостности. Возможно, я и хочу стать известным писателем, я не сказал, что я не хочу этого, нет, я о другом: я не хочу считать себя Достоевским, когда пишу. Я надеюсь, у меня есть талант и хотел бы, чтобы у меня было больше, чем два читателя, но боюсь, как бы солнце будущей славы не ослепило меня сейчас. Тонкая грань, да? Я не отказываюсь от мысли о том, что, быть может, я пишу плохо и мое творчество никого не заинтересует. Она у меня для баланса. Для чувства реальности.

– Ты молодец. Извини, я бы с тобой с удовольствием поболтала, но мне надо в учительскую. У нас еще будет время все обсудить. У меня еще много вопросов.

– Могу я заранее подготовиться?

– Так будет неинтересно. Сережа, я убегаю, ориведерчи. Увидимся.

– Пока.

Он улыбнулся, а она улыбнулась в ответ.

Он сделал правильно, что показал ей рукопись. Но… Все так необычно. Неужели все это происходит в реальности? Как он отважился? Как нашел в себе силы на этот шаг? Ему казалось, что он уже никогда его не сделает.

Она сказала, что ей понравилось. Это правда? «Если даже так, – нашептывает дьяволенок сомнения, – это не значит, что книга хорошая, мнение Лены не объективно, она не литературный критик».

Спасибо тебе, мой ангел-хранитель. Спасибо за то, что в течение многих лет ты удерживаешь меня от притязаний на большее, чем я могу себе позволить. Ты оказываешься рядом со мной всякий раз, когда я мечтаю. Я ненавижу тебя, но не гоню тебя прочь, так как боюсь остаться один на один со своими желаниями.

 

ДЗИ-ИИИИИИИИИИИИИИИНЬ!

 

Звонок на урок.

Седая бабуля в каморке жмет костистым артритным пальцем на кнопку.

Звук вкручивается прямо в мозг, его не остановишь, от него не сбежишь, он как безжалостная бор-машина, – и так помногу раз в день: месяц за месяцем, год за годом, десятилетие за десятилетием.

Однажды он услышит его в последний раз.

 

 

 

 

<< Предыдущая глава Следующая глава >>

 


© Алексей Ефимов, 2013